Ринган

«Настанет день и час пробьет,

Когда уму и чести

На всей земле придет черед

Стоять на первом месте.

При всем при том,

При всем при том,

Могу вам предсказать я,

Что будет день,

Когда кругом

Все люди станут братья!»

(Роберт Бёрнс, великий шотландский роэт)

«Вереску, наверное, ещё не пришла пора цвести», — подумал Кевин, окидывая взглядом заросшую тёмную пустошь, простиравшуюся сколько хватало глаз. Без розовато-лиловых вересковых шапок пустошь выглядела сумрачно, как, впрочем, почти всё здесь, в Шотландии.

Это он помнил.

Блеклые цветочки на каких-то сизых кустиках, конечно, распустились — июнь ведь! — и над ними добросовестно жужжали пчёлы.

Позади раздался неописуемый рокочущий звук, и Кевин даже вздрогнул, выругавшись про себя. Что за чёрт, это же кричала куропатка! Точно, она.

Голос отца: «Не бойся, это куропатка!» — явственно прозвучал у него в ушах.

Они с отцом жили здесь в старом доме прадеда. Кевину не было и двух, когда отец забрал его от матери и привёз сюда, а потом увёз — три года спустя. Он был уверен, что всё позабыл. Но изредка видел сны. Чаще всего один и тот же сон.

Наверное, последние несколько дней тут стояла ясная погода, склон холма просох, кроссовки не скользили по мокрой траве, но от подножия холма из зарослей камыша и прочей болотной травы доносилось журчание ручья, наполнявшего крохотное мутное озерцо. А оттуда вода просачивалась в узкую реку, текущую по дну горной лощины.

Но на гребне холма было сухо. Тихо, спокойно.

Кевин опустился на траву, скрестив ноги. Не хотелось бы угробить последние приличные брюки, в которых он приехал сюда… а впрочем, какая, к чёртовой матери, разница.

В этих брюках ему предстояло — что? Да разгребать навоз, чистить водостоки, чинить ограды и всякое такое. Может быть, доить коров (о боже!) и копать канавы. Так что пора было уже перестать волноваться о модных шмотках раз и навсегда.

В этих самых брюках он вышел из лондонского дома Джеймса, оставив всё своё барахло в спальне. Оставив Бенджи. И альбом с кучей рисунков. Вот чего ему было жалко. Очень.

Кевин судорожно вздохнул и сжал кулаки. Успокойся уже, дурак. Ты сам виноват и понимаешь это.

Переливчатая серебристая трель, прозвеневшая прямо над головой, вновь заставила его вздрогнуть. Нервы ни к чёрту, раз дребезжанье любой шотландской пташки побуждает его подскакивать. А пташкам всего-то и надо, что жрать или сношаться. Но льющиеся с неба завораживающие звуки задели его за живое. Аж сердце защемило и перед глазами всё расплылось. Он сердито сморгнул. Не хватало только разреветься.

Лучше подумать, кто же там заливается. Жаворонок? Не похоже. Поющий комочек оборвал песню и камнем упал с неба неподалеку от него. Кевин непроизвольно затаил дыхание и вгляделся в траву, откуда спустя несколько мгновений высунулась маленькая голова с длинным изогнутым клювом. «Кроншнеп», — внезапно всплыло в памяти. Чёрт, он и этого, оказывается, не забыл. Чудеса.

Он совершенно не помнил старого прадедовского дома, как и самого прадеда. А отец… Отец вернул Кевина матери и вскоре умер. А когда два года назад умер прадед, дом стал наследством Кевина.

Он не был здесь, получается, почти пятнадцать лет.

Птица уставилась на него крохотными блестящими бусинками глаз.