Я тебя не отпущу...

— Ты думаешь, это игра, — не спрашивает, а утверждает он, зарываясь пальцами в мои волосы, заставляя повернуть голову и смотреть ему в глаза, — но для меня это не игра, это образ жизни. Я привык всё и всегда держать под контролем. Я привык всё решать сам и брать на себя ответственность за свои решения, потому что я просчитываю их от и до. Я думаю о будущем, — он делает паузу и смотрит так проникновенно, что хочется поверить, хочется плюнуть на всё, что было между нами; на то, что он делал со мной все это время. Поверить и простить. А он, дождавшись моей реакции, тихо и с болезненным надрывом добавляет: — О нашем будущем, Лена.

Я резко вырываюсь, не желая слушать то, к чему он пытается меня сейчас склонить.

Но Антон хватает меня рукой за горло и притягивает к себе, чуть сдавливая. В его глазах лютое бешенство и злость.

— Я разве позволял тебе встать, Лили? — шипит он мне прямо в губы.

— Прекрати, — зло отвечаю, хватаясь за его предплечье руками, и пытаюсь вырываться. — Не желаю этого слышать. Не желаю! Слышишь? Не хочу! — уже кричу я и пытаюсь ударить его по лицу, не понимая, откуда вновь появились силы. Но он ловит меня за предплечье, отводит руку в сторону.

Твою мать! Какой же он сильный! Пытаюсь поцарапать его другой рукой, но он успевает вовремя убрать свою руку от моего горла, наконец-то освобождая мою шею. Я пытаюсь встать, но не успеваю: Антон делает бросок, и заваливает меня на кровать, придавливая всем своим телом. Руки поднимает вверх, скрещивает вместе над головой, сдавливает одной рукой; второй же ловит мой подбородок и стискивает его пальцами. Я в ловушке. В его ловушке. Не могу пошевелить ни ногами, ни руками, ни даже головой. Он впивается в меня своим холодным яростным взглядом и жестко повторяет свой вопрос:

— Я разве позволял тебе встать, Лили?

Я в тихом бешенстве, не могу вырваться — и от этого начинаю млеть. Внутри все воспламеняется. Этот взгляд, этот тон. Он заводит меня и делает безумной нимфоманкой. Покладистой шлюхой. Его личной шлюхой. Позволяющей своему хозяину делать все, что он пожелает.

Его лицо приближается к моему, чувствую его дыхание на губах. Смотрю ему в глаза, а внутри легкой пушистой лапкой начинает царапать страх.

— Я не могу быть с тобой сейчас! — произношу я последнюю спасительную фразу — и чувствую удар по лицу.

Мне не больно — он никогда не бьет больно, — но ужасно обидно, унизительно и досадно, потому что мои половые губы увлажняются, а внизу живота становится жарко. Так жарко, что я не сдерживаюсь: из моего горла вырывается тихий стон, веки становятся невероятно тяжелыми.

Он вновь ловит мой подбородок, сжимает его пальцами до боли. Завтра будут синяки от его пальцев, но эти мысли еще сильнее возбуждают меня.

Боже… Я больна… безумно больна Антоном.

— Отвечай на вопрос, — зло цедит он сквозь зубы — и опять бьет меня по щеке тыльной стороной ладони.

— Нет, любимый, — говорю я, вновь капитулируя, в который раз…

— Ты будешь наказана, —