Жаворонок

Чарли абсолютно точно знал, что именно выстукивает на своей пишущей машинке Айзек Симмонс, психолог здешней богадельни, то есть социального, мать его, приюта штата Висконсин для несовершеннолетних, оставшихся без попечения. Штат явно пожопился на оргтехнику для своих богаделен — древняя машинка то и дело застревала, глотая буквы, психолог терпеливо возвращал каретку обратно и брался за белую замазку.

На его длинном носу ближе к кончику торчала прикольная бородавка, которая жила своей жизнью: забавно шевелилась отдельно от носа и вообще делала психолога похожим на барсука. Бородавка вовсе не была противной, но Чарли заявил со скучающе-презрительным выражением лица (он давно привык каждым грёбаным утром нацеплять его, как маску):

— Вы что, мистер Симмонс, так мало зарабатываете, что не можете себе позволить к косметологу сходить? Эту хуйню у вас на носу можно за три минуты удалить.

Шёл их шестой и последний сеанс психотерапии, и Чарли совершенно точно знал, какую ахинею психолог строчит в его карте и в рекомендациях, адресованных тёте Энни.

О различных нюансах его девиантного поведения, о безразличии и бессердечии как симптомах нравственного расстройства личности, включая и расстройство гендерной идентичности, конечно же.

Вообще-то ему повезло, что соцслужбы, учитывая такой букет, направляют его не в психушку (тоже заботливо предоставляемую штатом), а в Южную Дакоту к тётке Энни. Которая, впрочем, приходилась тёткой вовсе не ему, а его матери. Но она согласилась взять Чарли, делинквентного сиротку, к себе, и соцслужбы с великим облегчением стряхнули это дерьмо со своих плеч.

То есть его, Чарльза Стоуна, стряхнули.

Аллилуйя, и пусть идут нахуй.

Айзек Симмонс задумчиво снял очки, покусал дужку и смущённо поведал:

— Я боюсь. Говорят же, что от хирургического вмешательства в такие штуки может случиться рак.

Он запнулся и вдруг ужасно покраснел — до самого кончика своего длинного носа. До самой бородавки.

Господи Иисусе, как же это было смешно! Уржаться можно.

— Ну вот же моя мама умерла от рака, и ничего. — оскалившись, утешил его Чарли. — Теперь она присматривает за мной с небес, как сказал мне один святоша. Так здорово присматривает, что меня сперва сплавили торчку-папаше, пережравшему порошочка, а теперь вот тёте Энни из грёбаной дыры на краю света. Надеюсь, что она хотя бы не употребляет.

— Чарли… — беспомощно пробормотал бедняга-психолог, снова судорожно нацепив очки. На его высоком, с ранними залысинами, лбу заблестела испарина. — Я… не хотел причинить тебе боль. Извини. Извини, пожалуйста.

Это было не только смешно, но и трогательно.

— Да расслабьтесь вы уже. Ничего вы мне не причинили, — снисходительно проронил Чарли, развалившись на скрипучем стуле. Штат Висконсин жопился не только на оргтехнику для богаделен, но и на новую мебель для них. — Нервный вы какой-то. Свои бы собственные рекомендации к себе применяли, стало бы куда легче жить. Вдох-выдох, вход-выход. Выход всегда есть. И вход тоже. И не один.

Он подпустил в свою ухмылочку блудливой лучезарности, и психолог покраснел ещё сильнее, хотя сильнее, казалось, было уже некуда.

— Чарли, я надеюсь, что ты обретёшь душевное равновесие и начнёшь удачно строить свою жизнь, проживая в семье тёти — уже потвёрже сказал он, найдя, видимо, в себе толику самообладания.

Всё-таки он был вдвое