Ангел-мститель

Вздрогнув, она резко обернулась и увидела перед собой раскрасневшееся лицо соседки Нины Петровны. Глаза у той горели фанатичным огнем, как у золотоискателя, внезапно осознавшего, что богатейшая жила пролегает как раз по границе его участка с соседским.

– Я стояла, я с самого начала стояла! – рявкнула она, оттирая ту, которую позже назвали Мариной, от прилавка.

Очередь снова заволновалась. На этот раз праведное негодование объединило как начало ее, так и хвост.

– Да что же это такое! – послышались со всех сторон возгласы. – То одна, а теперь и вторая! Эту здесь вообще кто-нибудь видел?

– А я говорю, что стояла! – яростно отбивалась от всех Нина Петровна. – Я в овощной отходила, кто же знал, что так быстро отпускать начнут? Вон у нее спросите – мы вместе занимали, – она кивнула в сторону той, которую позже назвали Мариной.

Та растерянно пробормотала: – Да… Занимали…

Но очередь, учуяв ее неуверенность, уже разошлась не на шутку.

– Как же, занимали они!

– Врет и не краснеет!

– Мало ей того, что сама только что так же втерлась!

Нина Петровна бросила на нее недобрый взгляд и повернулась к продавщице, которая явно наслаждалась минутной передышкой.

К прилавку подскочил юркий старичок, взъерошенный, как воробей.

– Девушка, не взвешивайте ей! Она без очереди, ее здесь никто не видел! – забарабанил он кулачком по прилавку.

– Это без какой такой очереди? – взвизгнула Нина Петровна. – Кто меня не видел, пусть очки наденет. Я вообще перед ней стояла! – Она уставилась на ту, которую позже назвали Мариной, тяжелым взглядом.

– Нина Петровна, извините, – пролепетала она. – Я опаздываю, мне детей из школы забрать нужно. Извините, я не могу… – Схватив пакет с сосисками, она бросилась к выходу из магазина.

Скандал у нее за спиной разгорелся с удвоенной силой.

К школе она уже почти бежала. Предчувствуя еще один неприятный разговор.

Ну, неужели так трудно было соврать? Да собственно, даже и не соврать – просто уверенно кивнуть головой в нужный момент? Сосисок-то все равно всем не хватит – а так хоть время и нервы бы никто зря не тратил. Внутренний голос принялся ее успокаивать, говоря, что беспринципность и приспособленчество всегда начинаются с мелочей. Если кто-то может врать, не моргнув глазом, это не значит, что и ей следует так поступать. Непорядочность нужно избегать, и уж во всяком случае, не идти у нее на поводу, когда она пытается втянуть тебя в свои склоки.

Временами она просто ненавидела этот тихий внутренний голос, который постоянно напоминал ей, что совершенствование общества нужно начинать с себя.

В школе ее встретила мрачная, как туча, учительница продленки Елена Ивановна. В классе, кроме ее детей, уже никого не было. Дочку, видно, только что привели из другого класса – она сидела за партой уже в пальто, но раскраснеться от жары еще не успела.

– Вы знаете, который час? – резко спросила Елена Ивановна, вскидывая прищуренные глаза от тетради, в которой она черкала что-то красной ручкой.

– Извините, пожалуйста, – сбивчиво проговорила та, которую позже назвали Мариной, – я в магазине задержалась… Там очередь, а потом еще скандал случился…

– А мне в магазин не нужно? – ядовито поинтересовалась Елена Ивановна. – Как я, по-вашему, могу туда попасть, если мне здесь с Вашими детьми допоздна сидеть приходится?

– Ну, простите, ради Бога, больше это не повторится. – Та, которую позже назвали Мариной, кивнула детям. – Быстренько собирайтесь, мы не можем и дальше Елену Ивановну задерживать.

– Нет уж, придется задержаться, – решительно заявила та. – Я уже все равно никуда не успею, а мне нужно с Вами поговорить.

Та, которую позже назвали Мариной, замерла в недобром предчувствии, стрельнув глазами в сторону детей. Кто сегодня отличился?

– Вот о нем. – Не поворачивая головы, Елена Ивановна кивнула в направлении ее сына. – Если Вы полагаете, что воспитание детей в духе вседозволенности дает хорошие результаты, позвольте мне Вас уверить, что Вы глубоко ошибаетесь.

От ее открыто неприязненного тона та, которую позже назвали Мариной, чуть не вскипела. О какой еще вседозволенности речь идет? И она, и муж всегда старались держать детей в рамках общепринятого поведения в обществе – ее саму мать в строгости воспитывала. И потом – не в присутствии же детей такие разговоры вести! С какой стати их мать, словно девчонку, отчитывать, вместо того чтобы просто объяснить, что случилось, и оставить родителям право воспитания собственных детей.

Тихий внутренний голос тут же пристыдил ее, говоря, что у учительницы и так ненормированный рабочий день, а она еще и своего личного времени не жалеет, чтобы помочь неблагодарным родителям в деле этого самого воспитания.

– Да что он натворил-то? – обеспокоенно спросила та, которую позже назвали Мариной, смутившись от всплеска материнской агрессивности.

– Он устроил сегодня драку в столовой, – ответила Елена Ивановна, – и…

– Ничего я не устраивал! – выпалил сын, глядя исподлобья на учительницу.

– Ну-ка, помолчи! – бросила ему та, которую позже назвали Мариной, и вновь обратилась к Елене Ивановне: – Вы уверены, что драку начал он? Он всегда хорошо с другими детьми ладил.

– Я пока еще в состоянии доверять своим глазам, – сухо ответила та. – И как Вы только что видели, он ничуть не стесняется грубить старшим, так что нечего удивляться, что он на одноклассников с кулаками бросается. А когда их удалось разнять, – продолжила она, поджав губы, – он крикнул, что завтра в школу придет его отец и все об этом пожалеют.

Та, которую позже назвали Мариной, укоризненно глянула на сына. Тот отвернулся, упрямо вздернув подбородок.

– Вы знаете, я уверена, – примирительно проговорила та, которую позже назвали Мариной, – что это он просто так, в запальчивости сказал. Но я, конечно, поговорю с мужем…

– Я не знаю насчет запальчивости, – прищурилась Елена Ивановна, – но если девятилетнего мальчика доставляют в школу на машине, то мне лично понятно, откуда у него берутся мысли о том, что законы и правила не для него писаны.

– Ну почему же «доставляют»? – растерялась та, которую позже назвали Мариной. – Просто мужу по дороге на работу…

– Не нужно мне напоминать, где работает Ваш муж, – отрезала учительница. – Лучше вспомните о том, что в нашем обществе все равны – хоть министр, хоть дворник – и детей нужно с самого малолетства приучать к осознанию того, что не место красит человека, а наоборот.

– Хорошо, мы поговорим с сыном, – тяжело вздохнула та, которую позже назвали Мариной, решив больше не спорить. Время и так уже позднее, всем давно домой пора, а ей еще нужно успеть ужин приготовить к приходу мужа.

На улице она покосилась на сына, который демонстративно шел в шаге от нее.

– И зачем ты это сделал? – спросила она.

– А пусть не толкается! – мгновенно вспыхнул мальчик.

– Кто? – поинтересовалась она, чтобы узнать, наконец, подробности инцидента.

– Вовка! – фыркнул сын. – Пусть не думает, что если он выше всех, то его все бояться должны. – Подумав, он добавил: – Папа еще выше.

– Значит, ты высокого Вовку бояться не должен, а он высокого папу должен? – улыбнулась она.

– Да, должен! – Мальчик совсем раскипятился. – Папа – высокий и сильный, он все знает и умеет, его все боятся и уважают.

– Да нет, ты знаешь, – негромко сказала та, которую позже назвали Мариной, – человека либо уважают, либо боятся. Чтобы и то, и другое одновременно – такого не бывает.

– Бывает, бывает! – уверенно возразил ей сын. – Когда я вырасту, у меня тоже машина будет, и кто меня толкнет, я того перееду.

– Вот об этом ты папе сегодня и расскажешь, – рассердилась она.

– Ну и расскажу, – насупился мальчик. – Это у тебя все хорошие, один я плохой.

– Ага, я – хорошая, – ввернула словечко дочка, – поэтому меня никто и не толкает.

Сын яростно повернулся к ней, но она вцепилась в руку матери и показала ему язык.

– Перестаньте, пожалуйста, – устало сказала та, которую позже назвали Мариной, и перекинула сумку в другую руку.

– Мама, а что ты купила? – Дочка обежала ее с другой стороны, чтобы заглянуть в сумку, но было уже темно.

– Сосиски, – с удовольствием открыла секрет та, которую позже назвали Мариной.

Заметно оживившись, дети ускорили шаг. Дочка опять взяла ее за руку – и опять за ту, в которой была сумка с продуктами. Идти было очень неудобно, на каждом шаге сумка била ее по ноге, но она молчала. Даже дочка давно уже отказывалась ходить с ней за руку, а сын и вообще предпочитал в стороне держаться. Через несколько шагов она все же сменила руку.

– Тебе помочь? – насупился сын.

Надо же, мелькнуло у нее в голове, дожилась – на помощь ребенка напрашиваюсь. А у него и так ранец тяжеленный – одних только учебников шесть штук, да тетради, да пенал, да обувь сменная.

– Да нет, спасибо, – улыбнулась она, – тут уже два шага осталось.

Она повернули за угол дома и направились к своему подъезду.

Откуда до нее тут же донесся возбужденный голос Нины Петровны.

– Да что ты мне рассказываешь! Спешила она, как же! Она же удавится, прежде чем кого вперед себя пропустит. А то я не помню, как два года назад – только-только они сюда въехали – зашла к ней полстакана сахара одолжить. Она на меня так глянула, будто я за банкой икры пришла, – изливала Нина Петровна душу стоящей рядом с ней у подъезда соседке с третьей этажа.

– Ну, не знаю, – нерешительно ответила та. – Я за ней ничего такого не замечала – тихая, спокойная, даже вежливая…

– Вежливая? – взвилась Нина Петровна. – Она тебе «Здрасте» процедит, да глянет сверху вниз, как на бурьян придорожный – в институте она, понимаешь, выучилась. Она хоть раз с кем остановилась, поговорила о чем-нибудь? Нет, куда уж там – не о чем ей с нами разговаривать! А тихой и спокойной любая за мужем-министром будет. Вот квартиру хоть возьми. Они, небось, в своем министерстве в очереди на нее не стояли, это мы с тобой двадцать лет ждали, чтобы свое жилье получить. Так ей еще и тех пайков, что муж домой таскает, мало – и в магазине норовит у простого человека кусок из горла вырвать.

– Да что тут говорить, – заразилась ее страстным негодованием соседка, – вон на выходные на рынок ездят – могли бы всю машину продуктами забить, на всю неделю отовариться. Чтобы хоть после работы в магазине не толклись.

– Так я же тебе и говорю – я после нее взять хотела, так ей жалко стало сказать, что я вместе с ней очередь занимала, – почувствовав поддержку, с еще большей готовностью подхватила Нина Петровна. – За детьми она спешила! То-то ее до сих пор не видно…

Вжав голову в плечи, та, которую позже назвали Мариной, ринулась к подъезду, волоча за собой детей. Лишь бы они не поняли…

Заметив ее, соседка толкнула Нину Петровну локтем под бок. Они замолчали, сверля ее враждебным взглядом. Но, войдя в подъезд, она все же успела расслышать продолжение разговора.

– Да пусть кому хочет, тому и рассказывает, – фыркнула Нина Петровна. – Меня со стройки не уволят – кто им тогда квартиры строить будет…

В этот момент пришел, к счастью, лифт. Шагнув в него, она подождала, пока зайдут дети, и быстро захлопнула дверь.

– Этих теток я тоже перееду, – мрачно буркнул сын.

– Немедленно прекрати всякую чушь нести! – взорвалась она, и к ее огромному удивлению сын ничего не ответил.

Дома она быстро отправилась на кухню – до приезда мужа оставалось совсем немного времени. Разогревая ужин, она вновь мучительно переживала случайно услышанный разговор. Ей было стыдно, что и дети его слышали, и обидно, что в ее неумении врать усмотрели презрительное равнодушие к окружающим, и горько, что она сама не сумела найти достойных слов для ответа. Первой мелькнула мысль рассказать о случившемся мужу.

В самом деле, его семью ни за что ни про что унизили – неужели не найдет он способа укоротить язык желчной сплетнице? Таких, как она, только криком и можно приструнить, если ей в обычной, спокойной речи пренебрежение слышится.

Что-то тут же остановило ее. О чем она только что с сыном говорила? О том, что нельзя грубостью на грубость отвечать? А теперь что – сама хочет за мужа спрятаться, чтобы он меры принимал? А его реакцию не всегда и предскажешь – может не на шутку рассердиться и доставить-таки соседке неприятности. Возьмут и уволят человека или премии лишат. Она поежилась. Нельзя же, в самом деле, из-за минутной обиды всю семью наказывать.

И потом – у мужа ведь такая ответственная работа! Он и по вечерам почти каждый день задерживается, и по выходным не всегда ему отдохнуть удается, если на совещание вызывают. А тут еще и она его в мелкие бабьи дрязги втравить хочет.

К ее размышлениям с готовностью подключился тихий внутренний голос. А и правда – не лучше ли призадуматься, где она сама ошибку допустила? В любом ведь конфликте вина на обеих сторонах лежит. Она ведь действительно никогда не прикладывала никаких усилий для поддержания теплых, доверительных отношений с соседями. Откуда же им знать, что у нее на уме, да и на душе тоже? Вот и сегодня – не в том дело, что врать не стала. Как она будет детей честности учить, если сама о ней забывать начнет? Но ведь могла же объяснить соседке – спокойно, доходчиво, вот у подъезда хотя бы – что в школу опаздывала, что некрасиво учительницу задерживать…

Та, которую позже назвали Мариной, решила непременно извиниться перед Ниной Петровной – и в самое ближайшее время.

К приезду мужа ужин был готов. Лишь только прозвенел звонок, дети ринулись в переднюю. Пока они тормошили там отца, она успела накрыть на стол.

– Папа, папа, ужинать – скоро сказка! – вырвался из общего гама голос дочки.

– Ну, тогда быстро – мыть руки, – бодро скомандовал муж.

– Я – второй, – мгновенно отозвался сын.

Она мысленно улыбнулась. Кто был в их семье во всем первым, у детей сомнения не вызывало. Вот и пример сыну, что настоящее уважение не на боязни строится.

– А мама сосиски купила! – гордо сообщила дочка, отобрав у брата право первой объявить великую новость.

– Да? – В голосе мужа послышалась непонятная усмешка.

В кухне все уселись за стол, и муж сказал, сокрушенно кивая головой: – Я тут думал вас всех порадовать, но раз уж мама купила сосиски…

И он вытащил из портфеля завернутую в тонкую вощеную бумагу палку сырокопченой колбасы.

– О! – При виде редкого лакомства у детей округлились глаза, которые они тут же перевели с мольбой на отца.

– Нет, нет, нет! – важно покачал он указательным пальцем. – Ужин уже готов, а с этим завтра бутерброды в школу возьмете. Если быстро спать сегодня ляжете, – добавил он тоном, не допускающим возражений.

Та, которую позже назвали Мариной, похолодела. Хлеб! Она ведь так его и не купила! Вчерашний за ужином еще сойдет, но завтра им только гвозди можно будет забивать.

– Насчет бутербродов мы подумаем, – быстро произнесла она.

– Это еще почему? – удивился муж.

– Ты ничего не хочешь папе рассказать? – обратилась она к сыну.

Тот насупился, уткнувшись в свою тарелку.

– Я слушаю. – В голосе мужа прозвучала железная нотка.

Ковыряя вилкой в тарелке, сын выпалил скороговоркой: – Сегодня в столовке меня Вовка из очереди за молоком выпихнул, а я ему фингал поставил. Почти, – запнувшись, добавил он.

– Так поставил или почти? – спросил муж, не сдерживая усмешки.

– Завтра узнаю, – буркнул сын.

– Не забудь рассказать, – сказал муж, придвигая к себе тарелку. – Что еще новенького?

Сын бросил на сестру торжествующий взгляд и энергично принялся за ужин. Дочка удивленно глянула на отца и разочарованно вздохнула.

– Подожди, подожди! – вмешалась та, которую позже назвали Мариной, поворачиваясь к мужу. – Что это он должен будет тебе рассказывать? Он сегодня подрался – тебе этого недостаточно?

– Насколько я понял, – спокойно отозвался муж, – он не просто подрался, а дал сдачи. И я хочу узнать, насколько результативно. Решительные методы должны давать весомые результаты, иначе грош им цена.

– Результативно? – возмутилась она, не веря своим ушам. – Его реакция была совершенно неадекватной! Его всего лишь толкнули – возможно, случайно – а он в ответ руки распустил.

– Вот больше толкать и не будут, – пожал плечами муж.

Дети уже забыли об ужине, глядя во все глаза на родителей. Лицо сына медленно расплывалось в победной улыбке, во взгляде дочери появилась некая задумчивость. Та, которую позже назвали Мариной, почувствовала, что обещанная учительнице воспитательная беседа разворачивается в каком-то не том направлении. Единственным разумным выходом было немедленно прекратить этот разговор, а затем, наедине, напомнить мужу, что когда принципы воспитания в семье и школе не совпадают, в проигрыше обычно остаются дети.

Тихий внутренний голос задумчиво пробормотал, что если принципы воспитания в школе оказываются более достойными, ничто не мешает ей встать на их защиту. Раз уж случилось спорить в присутствии детей, можно на наглядном примере показать им, что папа нам друг, но истина дороже. Как бы только ему дать знать, какую именно истину планируется найти в этом споре?

– Так что, пусть у него самым весомым аргументом будет кулак? – негромко спросила она, делая мужу страшные глаза.

– Еще чего! – возмутился муж, и она с облегчением вздохнула. – Если он сам в драку полезет, то я ему первым ремня всыплю.

– Вот видишь, – удовлетворенно обратилась она к сыну, – а ты кричал, что папа завтра в школу придет.

– М-да? – прищурился муж. – С чего это ты так решил?

Сын опять сник.

– Чтобы он ко мне не лез больше… – невнятно пробормотал он, не поднимая глаз от стола.

– За мою спину, значит, спрятаться решил? – нехорошо усмехнулся муж. – Нет уж, парень, если решил отпор дать, то стой уже до конца. И разбирайся на равных, тяжелой артиллерией не прикрывайся.

– Да что ты говоришь, в самом деле! – не выдержала та, которую позже назвали Мариной. – Он доразбирается! А если завтра родители этого Вовки в школу придут? Жаловаться? Нас потом – что, к директору? А его в милицию на учет?

– А я и хотел сам, – подхватил сын со слезами обиды в голосе, – а училка начала орать, что меня из школы исключат.

– Вот тогда я в школу и пойду, – жестко ответил муж. – Если они из обычной мальчишеской потасовки дело раздувать начнут, тогда я с ними говорить буду – на равных. С учителями тягаться у него еще нос не дорос.

– Ну, давай, учи его, что когда вырастет, кому угодно хамить сможет, – бросила она в сердцах, проклиная себя за то, что не прекратила этот разговор в самом начале.

– Не хамить, – также резко отозвался муж, – а отстаивать себя. Он – мужчина, и ему нужно этому учиться. И начинать лучше с простых, незначительных случаев, чтобы знал, что делать, когда ему в серьезном деле поперек дороги станут.

– Вот он мне сегодня и сказал, – прищурилась она, пытаясь внушить мужу, какие выводы может сделать мальчик из его слов, – что когда вырастет, его все уважать и бояться будут. А не будут – он их всех на машине переедет.

– Пусть ее сначала купит, – фыркнул муж. – А если серьезно – насчет бояться не знаю, а вот уважать себя ему придется других заставить. Чтобы и в споре его слушали, не перебивали, и в спину ткнуть не решались. И уважение это в день совершеннолетия к нему – само собой – не придет. Ему придется его добиться. Именно поэтому не буду я никуда бегать и защищать его, но и шпынять его за то, что сдачи дал, тоже не стану.

– Папа, а мне тоже нужно сдачи давать? – подала вдруг голос задумчиво молчавшая до сих пор дочка.

– Да нет, малыш, – улыбнулся муж. – Девочкам драться не к лицу.

– Почему? – обиженно надулась дочка. – Девочек, значит, можно и толкать, и перебивать?

– Ну, зачем же? – удивился муж. – Девочке нужно быть терпеливой и отходчивой. Она должна учиться вести себя так, чтобы никому не хотелось толкнуть ее. А если ее перебивают, значит, не к месту она заговорила, и лучше ей подождать, пока ее услышать захотят. А то начнет кричать в ответ – и вырастет в толстую и злющую тетку.

– А-а, – понимающе кивнула дочка, – как эта тетка сегодня возле подъезда…

– А вот ей, по-моему, и нужно было сдачи дать, – угрюмо буркнул сын.

Муж вопросительно посмотрел на ту, которую позже назвали Мариной. Она неловко заерзала на табуретке. Вот тебе и на – кто же знал, что дети не только поймут, о чем речь шла, но еще и отцу доложат об инциденте. Фраза сына всколыхнула в ее душе теплую волну благодарности – вот оглянуться не успела, а уже защитник подрастает. Но тихий внутренний голос напомнил ей слова мужа о том, что недостойно укрываться позади тяжелой артиллерии. Вот именно – не будет она жаловаться мужу. Уж чем-чем, а терпением и отходчивостью ее при рождении не обделили.

– Мне кажется, сказка уже начинается, – проговорил муж, глянув на часы. Детей словно ветром сдуло из кухни.

– После сказки немедленно готовиться ко сну, – бросил им вдогонку муж, и повернулся к той, которую позже назвали Мариной: – Так что сегодня случилось?

– Так, ерунда, не о чем и говорить, – отмахнулась она, потянувшись за тарелками, чтобы отнести их в мойку.

– Выкладывай, – коротко велел муж, пригвоздив ее взглядом к табуретке. – Если уж дети что-то заметили, значит, скандал случился немалый.